|
06 апреля 2007 г.
 Ее крика мы боялись больше всего. Потому что за ним могло последовать что угодно. |
|
Когда мы, неоперившиеся первоклашки, впервые пришли в класс, тогда еще не было известно, кто из нас будет отличником, а кто задирой и хулиганом. И за парты нас рассадили согласно статусу наших родителей.
На первой парте среднего ряда отныне сидели дочка завуча школы и сын главного инженера, на второй - дети начальников поменьше и так далее. Особым вниманием с первого дня пользовались детки торговых работников. Это потом их родителей презрительно называли торгашами. А в самом начале шестидесятых, когда над нашим бытом безраздельно царило слово "дефицит", они составляли бомонд нашего маленького городка, который считался городом исключительно по причине численности населения. В остальном это было просто большое село, с деревянными и кирпичными одноэтажными домами, с непременными палисадами, дворовыми собаками и курами, гуляющими чуть ли не перед каждым домом.
Ближе к окраинам можно было запросто встретить на улице томящихся на привязи козу или теленка или, к примеру, стаю гусей на берегу пруда. Еще в городке был металлургический завод, две школы, библиотека, кинотеатр, отделение милиции и клуб.
И, как в селе, почти все местные жители знали друг друга если не по имени, то уж в лицо наверняка. И, как в селе, всякое более или менее значительное событие, происходящее здесь, мгновенно обрастало самыми невероятными слухами и становилось достоянием общественности.
Моя мать была портнихой, отец - слесарем, и мне было уготовано место в середине первого ряда. Конечно, портнихи тех времен, строчившие по вечерам на кухне на стареньких зингеровских машинках штапели и ситцы, это не то, что нынешние кутюрье. Но небогатый люд предпочитал шить на заказ, ибо это выходило дешевле, чем в магазине в райцентре. Сейчас кажется фантастикой - метр ситца на платье стоил семьдесят копеек, а шитье, если сторговаться, обходилось в три рубля.
Тогда, в первом классе, мы все хотели любить свою первую учительницу.
Потому что до этого дружно мечтали учиться в школе и потому что она была нашей первой учительницей. Мы жадно ловили каждое ее слово, провожали взглядом каждый ее жест. И даже ее имя - Зинаида Егоровна - казалось нам необыкновенно красивым.
Это сейчас, спустя много лет, в моей памяти она предстает чрезмерно грузной женщиной с плохо закрашенной сединой и "перманентом", с желтыми зубами, хриплым голосом и большой бородавкой на правой щеке. Из бородавки росли несколько седых волосков, и, когда она забывала их состригать, они жестко торчали в разные стороны. Еще почему-то хорошо помню ее могучую морщинистую шею. Когда она начинала кричать, сначала багровела шея, а потом уже и гневом искаженное лицо.
Ее крика мы боялись больше всего. Потому что за ним могло последовать что угодно. В лучшем случае - подзатыльник, в худшем - вызов родителей в школу.
Смысл многих ее речей, которые она произносила относительно спокойным голосом, доходил до меня гораздо позже. И гораздо позже я поняла, что целью всех ее воспитательных маневров было унижение. Она запросто могла сказать ученику, попросившему разрешения выйти: - Не можешь терпеть - носи с собой горшок.
Ученик краснел, класс смеялся, а она сердито стучала указкой по столу: - Тихо! Потом будете ржать...
У нее была привычка повествовательные предложения заменять вопросами. Приглашая на урок заигравшихся в коридоре учеников, она орала базарным голосом: - Вам что, особое приглашение надо?
Или: - Вам что, сто раз надо повторять? При этом даже обычные слова из ее уст звучали почище площадной брани.
Где-то на камчатке у нас сидела Люся Мамонова, очень тихая девочка. Маленькая ростом, она часто болела, училась плохо и на вопрос учительницы отвечала либо невнятно, либо молчала вовсе. Однажды она вот так же не ответила на вопрос Зинаиды Егоровны.
- Что ты молчишь, как в рот воды набрала? - Зинаида Егоровна к тому же была тогда не в духе.
- Я тебя спрашиваю! - У меня голова болит, - еле слышно выдавила Мамонова.
- Голова болит, зато заднице легче, - загоготала Зинаида, возвращаясь к доске.
Минут через пять тишину урока нарушило всхлипывание. Это тихонько плакала Мамонова. Класс, как по команде, обернулся в ее сторону. Зинаида Егоровна предупредительно постучала указкой по столу. И уже спокойно изрекла: - Пускай поплачет. Побольше поплачет, поменьше пописает... Если честно, там был другой глагол, я этот случай помню очень хорошо. Но многое из того, что произносила вслух наша учительница, я не могу повторить. Мне стыдно за нее. И жалко нас, тогдашних маленьких, бесправных и беззащитных.
Ее речь вообще изобиловала какими-то дурацкими поговорками и присказками, которых я ни до, ни после ни от кого не слышала. И хотя все они были, как правило, грубыми, сродни конногвардейскому юмору, в цель попадали безошибочно. По этой части Зинаида Егоровна была большой спец: жертва ее остроумия надолго становилась объектом для насмешек. Впрочем, иногда она умудрялась обижать весь класс одновременно. Однажды на 8 Марта или на ее день рождения, сейчас точно не вспомню, по установленному в нашей школе правилу мы купили ей подарок. То есть купили не мы, а мамы из родительского комитета, собравшие деньги с остальных родителей. Но подарок - чайный сервиз - дарили мы. И страшно гордились собой и радовались празднику. И Зинаида благосклонно улыбалась. И даже прослезилась. У нее почему-то всегда выступали слезы на глазах в тот момент, когда ей делали подарок или говорили что-нибудь приятное. А наутро, еще до начала уроков, Катька Пантелеева, у которой мать работала продавцом в универмаге, рассказывала: - Зинаида-то наш сервиз в магазин обратно сдала, "Дайте, - говорит, - мне лучше деньгами. У меня этих сервизов некуда девать..." По мере того как мы привыкали друг к другу, Зинаида Егоровна стеснялась все меньше. И перед очередным праздником "намекала" кому-нибудь из особо приближенных членов родительского комитета, что бы ей хотелось получить в подарок на этот раз. Поэтому в дальнейшем мы преподносили ей хозяйственные сумки, скатерти и даже оконные шторы.
Кстати сказать, история с Мамоновой имела продолжение.
Судя по всему, девочка, не привыкшая к подобному обращению, рассказала о случившемся родителям. И, судя по всему, родители встретились с Зинаидой. Мы видели лишь результат этих переговоров. Через несколько дней Зинаида вошла, нет, она ворвалась в класс, багровая от шеи до кончиков ушей. Казалось, даже ее бородавка налилась кровью.
- Жаловаться они будут! Мало ли что я вам тут в классе говорю, и вы все это дома будете рассказывать? - после такого реванша Зинаида Егоровна была не в духе дня три. Пятерки в это время получали только дочка завуча и сын главного инженера.
Опальная Мамонова была обречена. Забегая вперед, скажу: из своих двоек-троек она не сумела вылезти до окончания школы. Вообще говоря, Зинаида Егоровна являла собой классический пример антипедагога. У нее были свои любимчики и те, кому она откровенно демонстрировала свою неприязнь. К несчастью Люси Мамоновой, та попала в число последних. Зинаида особенно не любила слабых и безответных, ее ощущение безграничной власти в их присутствии усиливалось втрое. Над Люсей Мамоновой она изощренно издевалась все четыре года, которые мы провели в стенах начальной школы. Помню, в летнем лагере был случай. Это тот период летних каникул, когда парты из классов выносились, на их место ставились кровати, школьный двор на три месяца становился площадкой для игр, а наша училка теперь уже однозначно называлась воспитательницей. Наша классная комната была спальней для девочек, спальня для мальчиков была напротив...
Кто-то из девочек шумел во время тихого часа. Разгневанная Зинаида примчалась наказывать виновных. Подозрение пало на Мамонову и двух ее соседок. Наказание было в стиле нашей воспитательницы: девчонок выставили в коридор раздетыми напротив спальни мальчиков. И хотя всем нам было тогда лет по десять, страдания их были ужасны. Они стояли босиком на крашеном полу, обеими руками натягивая книзу свои жалкие маечки. Ночных рубашек нам в то время не покупали.
Мамонова тогда неслышно проплакала до окончания тихого часа и больше в летнем лагере уже не показывалась. Помню, после этого случая мы стали бояться Зинаиду еще больше. Не знаю, как другие, а я ее вдобавок люто ненавидела.
Весной, когда праздников становилось меньше, Зинаида Егоровна выбиралась в гости. Большинство из нашего "а" класса жили на одной улице. Зинаида Егоровна начинала посещения с одного конца этой улицы и под вечер уже заканчивала на другом. Посидит, попьет чайку с нехитрым угощением, про успеваемость поговорит, на сына своего, непутевого пьяницу, пожалуется. А то, что с десяток яиц ей хозяйка на дорогу положит или, скажем, маслица топленого, это если у кого корова на дворе, так дело житейское. Лишь бы получше детей учила - ни одна из наших мам не противилась традициям. Чем богаты были, тем и рады...
У нас не было ни кур, ни коровы, и жили мы, как все, небогато, но зато мама Зинаиду бесплатно обшивала. И пока она шила ей очередное платье, пятерки мне были гарантированы, даже если на пятерку я явно не тянула. К моему великому тогда огорчению, Зинаида приходила с заказом редко: наверное, слишком много материи требовалось на ее необъятную фигуру.
Итог был неизбежен: мы выросли. После начальной школы у нас было много учителей. И среди них, конечно же, были любимые. Наш путь повторили наши дети, вот-вот повторят и внуки. И беспокоясь за их будущее, я в душе содрогаюсь при мысли, что в их первый класс однажды войдет Зинаида. Хотя и понимаю, что это невозможно; Зинаиды Егоровны, должно быть, уже давно нет в живых, ей тогда уже, во времена нашего детства, было под шестьдесят. Нехорошо, конечно, но мы никогда не вспоминали свою первую учительницу. А когда закончили среднюю школу, разъехались кто куда. И традиционных встреч бывшего класса -"10 лет выпуску", "20 лет выпуску" - у нас никогда не было. Теперь уж, думаю, и не будет.
У жизни есть одна особенность: она все расставляет по местам. И рыжий мальчик с последней парты стал теперь главным инженером завода, а сын главного инженера, говорят, давно спился. Катька Пантелеева продолжает семейную династию - заведует секцией в том же универмаге, где когда-то продавщицей работала ее мать. Вот про Мамонову только никто ничего не знает - то ли уехала куда, то ли так и живет неслышно. Все психологи, неофрейдисты в частности, конечно же, правы, утверждая, что истоки проблем взрослого человека надо искать в детстве. Но, наверное, ни одному психоаналитику не осилить наших истоков - мальчиков и девочек из первого "а" класса. Редкий случай, когда постоянное унижение вызывает протест и закаляет характер. Гораздо чаще, если речь идет о неокрепшей детской душе, из униженного ребенка вырастает униженный взрослый. Первый учитель - это святое, с него все начинается. Нам тогда просто не повезло.
Нас лишили этого святого.
Мы, взрослые люди, теперь это понимаем. Да и жизнь не стоит на месте - в школу приходят теперь умные, добрые, влюбленные в свое дело педагоги, настоящие интеллигенты. Я так хочу в это верить. Вот только Мамонову жаль.
Исповедь записала Татьяна ЧИНЯКОВА.
Р.S.
По соображениям этики фамилии героев этой истории изменены.
Количество просмотров: 30
|
